ВОЗМОЖНО ЛИ ВОЗРОЖДЕНИЕ КАЗАЧЬИХ ВОЙСК?

Кажется, в такой прямой постановке этот вопрос никем ещё не ставился. Хотя в общих чертах он подвергался рассмотрению одним из авторов предлагаемой статьи ещё в первой половине 90-х годов XX века. Теперь же, по прошествии почти 20-летнего периода экспериментирования в этом направлении, он уже витает в воздухе. К тому подталкивают и нередкие заявления некоторых энтузиастов, в том числе создателей законодательной базы, об отсутствии в казачьем возрождении реальных сдвигов, не забывая, однако, при этом кивнуть на противодействие каких-то третьих сил, создающих тому препятствия.

Уместно отметить, что вопрос о возрождении казачьих войск в момент, когда он только ещё вставал, сколько-нибудь обстоятельному обсуждению не подвергался. Казачьи лидеры, взметнувшиеся на пенный гребень волны, потребности такой не испытывали и взяли его словно быка за рога. Да, по сути, и теперь не особенно-то вникают в него. Исключение составляют разве только некоторые из них. Но, говорят, одна ласточка погоды не делает, хотя и знаменует наступление весны.

Само же возрождение казачьих войск развернулось, по сути, явочным порядком, точнее, по инициативе функционеров КПСС, сходившей уже с политической арены. И в том состоит одна из причин того, что совершается «бег на месте». Клич, провозгласивший приступ к возрождению, прозвучал, когда его инициаторы не отдавали себе отчёта в том, что оно означает. Толком никто из них не понимал, что возрождать — казачество как этническую категорию или казачьи войска как военные структуры в общероссийской государственной системе?

Но поскольку без теории практика слепа, то и в данном случае обе категории — казачество и казачьи войска, разнородные по своей социальной природе и соподчиненные между собой, слились в одно понятие.

Однако казачьи войска получили вполне видимое предпочтение, поскольку пробудившиеся от спячки партийно-советские руководители теперь надеялись с их помощью укрепить разваливавшийся фундамент своего режима. Но новоявленная казачья элита, исходя уже из своих интересов, теперь усматривала в войсках способ скоропалительной выпечки чинов и званий и сопутствовавших им привилегий. Верх взяли последние. Увидев гибель своих покро­вителей, до этого десятилетиями измывавшихся над казаками, они решительно смели их, словно пыль со своих сапог, и в кратчайший срок «наклепали» столько офицеров, что численность их превзошла офицерский корпус вооружённых сил России.

Особенно высоко взметнулась эйфория на Дону. Очень скоро провозглашённое Войско Донское обрело статус «Всевеликого», по подобию того, что существовало при генерале П.Н. Краснове. Но в 1918 г. с этим прилагательным связывались далеко идущие коварные атаманские планы.

Подхватившие этот «бренд» в начале 90-х ходов прошлого столетия вероятнее всего ничего подобного не подозревали. Скорее всего, он отвечал их эмоциональному состоянию, проявляющемуся в кичливости, заносчивости, хвастовстве, амбициозных притязаниях на «особливость», доминирующее положение в ряду других казачьих войск, народившихся как грибы после дождя. Но при всех обстоятельствах — и этого нельзя не видеть — эти притязания вызывают негативную реакцию в казачьем сообществе, особенно когда незадачливые донские «вожди» претендуют на верховное руководство, на включение в свою орбиту соседних казачьих районов, в частности Волгоградской области, проявляют другие небла­говидные устремления.

Верховная власть России, не чувствуя твёрдой почвы под собой, усмотрела в казачьих войсках опору. Толком не разбираясь в их сущности, она благосклонно отнеслась к их воссозданию. Внутри страны тогда стремительно обострялось противостояние противоборствующих сил, а на границах пламенели готовые взорваться конфликты, в том числе с соседями; применение вооружённых сил легко могло разжечь в пожар. Использование же казаков — другое дело. А при нужде, от них можно откреститься, представив их как безответственных маргиналов и экстремистские элементы, превратить в жертву двойной игры. Тем более, что среди них встречаются деятели, охваченные псевдопатриотизмом, легко впадающие в авантюризм. Но у властей средств едва хватало лишь на материализацию привилегий предельно узкого слоя казачьей элиты, да разве что на проведение периодических помпезных шествий, всевозможных сборов, создание примитивных кинолент вроде телевизионного сериала «Атаман».

Многочисленное казачье офицерство — костяк движения — осталось при собственных интересах. Его ряды охватили раздоры. Образовались непрерывно расширяющиеся трещины, групповщина. Наиболее лихие, охваченные стремлением выправить положение, метались по всей стране. Вещая на всех перекрёстках об исключительности и незаменимости казачества, провозгласили его этносом, народом, спасителем России. Их папахи замаячили в Приднестровье, Абхазии, в других горячих точках, что осложняло положение России на международной арене. Одна из донских группировок вступила в преступный сговор с Д.Дудаевым, главой чеченских сепаратистов.

Первоначальные иллюзии сменились разочарованием. Всколыхнувшиеся было потомственные казаки теперь равнодушно, скептически и с иронией взирали на шумиху «ряженых», отдавая предпочтение хлебопашеству, животноводству и овощеводству. Затея с созданием «реестрового казачества» повисла в воздухе. Многие призывники и их родители, как это наблюдается и среди других слоёв населения, собирая последние гроши выискивают неправедные пути уклонения от службы или, на крайний случай, облегчённого варианта её прохождения (поблизости от дома и т.п.).

И ещё один поразительный объективный показатель: в ходе последней переписи, несмотря на широкую агитацию, назвали себя казаками 160 тысяч человек. Кое-кто этот ошеломительный результат изображает как достижение. Но если чуть вдуматься в него, взвесить на весах, то получается, что в казачьей потомственной массе, исчисляемой несколькими миллионами (наверное, 4-5 миллионов), он окажется ничтожной толикой. Подавляющее большинство предпочло отнести себя к русским и украинцам. Таков ответ, по сути, референдума, на идею о казаках как древнем этносе, созвучную нацистскому мифу об арийском происхождении казачьего народа.

Если смотреть на положение дел в казачьих войсках открытыми глазами, то перечень подобного рода явлений без труда может быть продлён. Но и того, что уже приведено, вполне достаточно для объективной оценки: совершенно очевидно, что по истечении почти двадцатилетнего периода интенсивной деятельности по возрождению казачьих войск,  итоги её укладываются в известную формулу из популярной андерсеновской сказки: «А король-то голый!».

Действительно, только в декларативной информации по служебной линии, закрытой для общественности, казачьи войска предстают как динамичная сила. В таком виде их изображает казачья административная верхушка, извлекающая из этого немалую выгоду для себя. Как ни парадоксально, но, похоже, центральные органы вероятно с доверием воспринимают её, усматривая в ней собственный ведомственный интерес. Впрочем, это неудивительно. Кажется, ещё ни одна государственная контрольная структура не проверяла, куда и как расходуются в войсках средства налогоплательщиков. Пусть в общем-то и незначительные в глобальном масштабе, но на фоне царящей бедности в стране и они составляют вполне значимую копейку, которая могла бы быть потрачена с гораздо большей эффективностью.

Словом, казачьи войска на бумаге и в действительности, как говорят в Одессе, — две большие разницы. Этого не замечают только те, кого не устраивает правда. При этом, следует подчеркнуть, такое положение сложилось отнюдь не из-за происков каких-то тёмных сил, как кое-кто иной раз непрочь намекнуть; это совершенно не отвечает действительности. Процессу возрождения казачьих войск никто и никогда не ставил и не ставит палки в колёса, спокойно взирая на всё происходящее. Наоборот, государственные верхи, включая правительство и президентскую казачью структуру, всячески содействуют этому. Тем не менее, далее «бега на месте» дело не продвигается.

Причины — комплекс обстоятельств, не зависящих от чьих-то желаний или нежеланий, — носят совершенно объективный характер. И как бы кто ни пытался их перепрыгнуть, из этого ничего не выходит и, скорее всего, не выйдет. При этом одни это делают по неведению, не отдавая себе отчета о социальной природе казачьих войск. Что называется, «прыгают в воду, не зная броду». А другие осознанно не хотят этого знать. Находясь в плену волюнтаризма, пытаются переломить ход событий через колено и повернуть историю вспять. Не считаясь с тем, что казачьи войска — продукт определённой эпохи, которая канула в Лету. Эти попытки вряд ли когда-нибудь увенчаются успехом. Таков непреложный закон истории, исключающий движение вспять.

Военизированные структуры типа казачьих войск стали возникать примерно с середины средневековья, когда на международной арене возобладали тенденции государственной централизации, распада одних и строительства других империй, усиления административно-приказной системы и института авторитаризма, формирования и расцвета крепостнических отношений, сословного структурирования, численного роста армий.

Тогда-то создавались массовые структуры на военизированной основе. Хотя, следует заметить, происходило это в каждом конкретном случае по-разному, хронологически сдвигалось в ту или иную сторону. Тем не менее, все такого рода объединения несли на себе сходные черты, напоминали собой друг друга. В их числе — балканские граничары, славянские и венгерские гайдуки, византийские страгитоты, японские самураи и т.п. Казачьи войска стоят именно в этом ряду, хотя имеют с ними не только общие, но и особенные черты.

Все массовые военизированные движения вошли в историю и запечатлелись на её страницах благодаря храбрости и мужеству в борьбе с врагами своих стран и народов. Рыцари средневековья жили и служили по-рыцарски. Поэтому они неизгладимы в памяти потомков. В этом отношении у казаков общая судьба с ними. Но историческая феноменальность казачества, которую нельзя не видеть, заключается всё-таки совсем в другом. Она уходит в ту пору, когда все родственные с ними по социальной природе сообщества фактически сошли с исторической арены, прекратив существование и покрывшись слоем земных напластований, а казачество осталось на плаву, преодолевая на своём пути все тернии, в том числе и те, которые обрушила на него система тоталитаризма на протяжении своего 70-летнего существования. Именно в этом состоит подлинная феноменальность казачества.

Но что же удерживает его на поверхности? Какая-то исключительность, как иной раз намекают — скорее но неграмотности — адепты казачества? Нет, конечно. Причины гораздо сложнее. Гибель родственных социальных движений средневековья — не случайность, не следствие наличия или отсутствия каких-то особенных черт у тех или других, а процесс, который получил в науке название цивилизационного аспекта развития народов и государств. Но он возникает и протекает, подчеркнем ещё раз, в каждом регионе в разное время, по мере достижения в нём определённой степени высоты, широты и глубины социально-экономических, идеолого-политических, национальных, психологических и других факторов. Занимает целые столетия. Преимущественно эволюционный по сути, он сопровождается, однако, и глубокими социальными, военными и прочими катаклизмами и потрясениями. В такой обстановке совершается обновление политической карты мира и протекает процесс возникновения новых государственных образований. Большую, если не решающую роль, оказывали темпы развития капитализма.

Военизированные сообщества рыцарского типа сходили с исторической арены почти синхронно с тем, как затухали «роды» новых государственных образований. Судя но всему, такой же участи не минуют и казачьи войска. Конкретный исход их судьбы определит дальнейшая судьба России. Всё будет зависеть от степени и темпов стабилизации обстановки как в ней самой, так и на международной арене.

Подтверждением тому служит и сама история России. В пору, когда процесс формирования Российской империи вступил в завершающую фазу, её границы обрели устойчивость, а строительство технически оснащённой массовой армии развернулось на основе всеобщей воинской повинности, военное ведомство — весьма показательно — поставило перед царем Александром II вопрос об упразднении казачьих войск, утративших своё предназначение — воспроизводство воинов на феодальной основе, но продолжавших непроизводительно поглощать немалые финансовые средства.

Безвременная кончина царя-реформатора предотвратила наметившийся просчитанный исход. Верх взяли ретроградские настроения его преемника Александра III. Определяющую роль сыграли, в основном, три фактора. Первый — обострение сверх обычного социальной борьбы внутри страны. Второй — мощное давление продолжавшего существовать реального груза феодальных порядков и его носителей, отнюдь не собиравшихся сдавать свои позиции. Третий, вытекавший из первых двух, — необходимость защиты и охраны анахронизмов с выраженной феодальной окраской. В решении этих задач важнейшее место отводилось казачьим войскам, с тех пор постепенно, но неуклонно трансформировавшихся в военно-полицейскую машину. В этом смысле они обрели характер, именуемый в науке вандейскими силами. Участие казаков в карательной кампании периода Первой русской революции показало, что в казачьих структурах есть ещё порох в пороховницах.

Что же вообще представляли собой казачьи войска на заключительном этапе их существования? Каждое являлось своеобразным мини-государством в государстве как специфический военно-экономический и политический комплекс. Главная его функция состояла в беспрерывном воспроизводстве воина, но не простого воина, а воина-земледельца.

Это обеспечивалось обстоятельно разработанной государственной системой. Основу её определяло феодальное по сути вознаграждение казаков всех рангов за службу посредством наделения их землей. Таким образом оплачивался их труд. Поэтому казаки по социальной природе представляли собой неразрывное диалектические единство и воина, и труженика-земледельца. При исчезновении одной из этих составляющих казак, как таковой, тотчас утрачивал свою сущность и исчезал как социальная категория. Это находилось в полном согласии с социально-экономической и по литической природой феодального строя, господствовавшего в России в те времена, когда формировался облик казачьих войск, сохранившийся до 1917 года.

Положение казаков всех уровней предопределялось установленным для них землевладением и землепользованием. Без земли казачьих войск не могло быть. Их архитектура в последние три четверти века существования возводилась на основе «Положения об управлении Войском Донским» 1835 года, распространённого на остальные войска. Оно корректировалось, изменялось и добавлялось, но основа продолжала оставаться незыблемой.

По сути своей, казаки всех чинов и званий, в том числе и их семьи, оказались прикреплёнными к земле. При этом у рядовых казаков земля стала общественной собственностью в форме станичного (хуторского) юрта. И весь смысл жизни всех казаков определялся главным их предназначением — военной службой. Этническая сторона в этом деле совершенно не играла никакой роли. При любом вероисповедании казак в поле, лавке, мастерской, конезаводе всегда оставался воином. Принадлежность к военно-служилому сословию автоматически указывала на его место в российском обществе. И это невзирая на разницу в социальном положении. Тут все казаки находились в равном положении. Жёсткая дисциплина исключала какое-либо своеволие или неповиновение; никакому казаку и в голову не могло прийти совершать какие-то действия по своей прихоти, вступать в конфронтацию с представителями местной администрации, тем более с Москвой. Время Разиных, Булавиных, Пугачевых кануло в Лету. Вопреки заказным штампам советской историографии, их не только не воспевали тогда, но и осуждали, предавая анафеме. Новые времена требовали новых песен. И они слагались.

Жизнь казака стала ещё более многотрудной. Но всё познаётся в сравнении. На фоне царивших крепостнических порядков (это когда, при Александрах II-ом и III-ем? — Прим. «КВ») помещичьим крестьянам она казалась если не раем, то вожделенной мечтой. Предпочтительной её рассматривали и другие категории населения. И потому создавалось впечатление, что все как-то ущемлённые россияне хотят стать казаками. Но всех превратить в казаков было нельзя (а ведь предлагалось стать таковыми при условии взятия на себя тех же повинностей, что несли все остальные казаки, но в массовом порядке никто не захотел. — Прим. «КВ»). Это выходило за пределы возможностей и здравого смысла. Государство нуждалось не только в воинах-пахарях, но и в крестьянах-пахарях, отдающих все свои силы и средства для производства материальных ценностей, служивших главным источником средств государственной казны, из которой они изымались на содержание казачьих кавалерийских полков и артиллерийских бригад во время их службы. Сами казачьи войска обеспечивали себя лишь частично, хотя их вклад в самоснабжение был значительным.

Коррозия, проникая в поры тяжеловесной казачьей организации, сравнительно быстро обнаружила её скрытые уязвимые места и поставила правителей перед сложными проблемами. 30 декабря 1850 г. был высочайше утверждён Комитет для изыскания способов к сокращению расходов по военному ведомству. Один из них он усмотрел в излишествах финансирования казачьих войск, руководители которых получили указание представить на этот счет свои соображения.

Бесконечные вливания из государственной казны ещё удерживали казачьи войска на соответствующем уровне. (Официально признавалось, что войска казачьи обходятся несравненно дешевле для казны, чем войска неказачьи. — Прим. «КВ»). Но с каждым годом всё явственней становилась порочность, изначально заложенная в их организацию правительственной политикой. К 60-м гг. несостоя тельность её стала совершенно очевидной даже её рьяным адептам. 29 марта 1860 г. наказной атаман войска Донского генерал-адъютант Хомутов в рапорте военному министру доносил, что многие станицы войска, получившие в 1835 г. в юртовое довольствие земли, с постепенным увеличением народонаселения оказались в затруднении и уже неспособны отвести удобные пастбища для обязательных станичных конских табунов. Атаман просил приостановить комплек­тование табунов без нового положения о Донском войске. Военный министр обязанность станиц иметь табуны сократил вдвое.

Решено было разработать новое положение. Его составители вынесли жёсткое заключение: Положение от 9 апреля 1853 г. об улучшении казачьих табунов оказалось несостоятельным,  и не может быть оправданным ни в экономическом отношении, ни в видах государственной пользы, а потому дальнейшее действие его правил «необходимо прекратить немедленно и с тем вместе освободить станицы от обязанности иметь плодовые общественные косяки, составляемые принудительными мерами».

Самое примечательное состояло в признании несостоятельности общинной собственности на решающем направлении казачьей экономики. Хотя она оказывала тормозящее воздействие по всему фронту, рельефнее всего пагубные её последствия выразились, однако, пока в коневодстве. На других же участках эта тенденция, развиваясь и углубляясь, существовала в подспудном положении, чёткости ещё не обретала.

Суть мер, предлагавшихся комитетом, при всей их непоследовательности, заключалась в расчистке пространства для частной собственности. Рыночные отношения, буржуазные по своему характеру, властно врывались на просторы казачьих войск при активном содействии их руководителей. Однако эта тенденция, объективная и прогрессивная, прокладывала себе дорогу в борьбе с приверженцами старых порядков, отживших, но привычных, а кому-то и обеспечивавших власть, тёплое местечко на административно-бюрократической вертикали. Движение вперёд свершалось крутыми зигзагами, через тернии.

Поэтому в пореформенное время правительственная казачья политика несла на себе печать двойственности, старых и новых начал. Это нашло своё отражение в таких основополагающих актах, как «О поземельном устройстве в казачьих войсках» (1869), «Устав о воинской повинности Донского казачьего войска» (1874), «Положение о воинской повинности и военной службе Кубанского и Терского войск» (1882) и др. В них получили законодательное оформление казачье землевладение и землепользование. Под влиянием буржуазной реформации устанавливалось потомственное землевладение, казачество «вводилось в общий строй государственной жизни», предусматривалось «устройство гражданского быта населения применительно к новым условиям», открывались границы казачьих территорий для переселенцев, разрешены были сдача земли в аренду, продажа частновладельческих участков. В правительственных кругах обсуждалась возможность ликви­дации казачьих войск, как отжившего в прежнем виде института. В 1871 г. были даже упразднёны Иркутский и Енисейский казачьи полки. Но проекты такого порядка не получили развития. Верх взяли силы консерватизма, возобладала политика «контрреформ». Осуществлены были меры по поднятию пошатнувшегося «казачьего духа», ликвидации «всякой гражданственности», созданию администрации «исключительно казачьей по составу и духу», запрещению и ограничению аренды казачьих паевых земель, казачьи войска трансформировались преимущественно в силу внутренней службы.

На такой базе к осени 1917 г. в России существовало 11 казачьих войск (Донское, Кубанское, Терское, Оренбургское, Астраханское, Сибирское, Семиреченское, Забайкальское, Уссурийское, Амурское, Енисейское) и два городовых полка (Красноярский и Иркутский) общей численностью в 4,5 млн. человек, из них более 70 процентов находились на Дону, Кубани и Тереке. Служба «Вере, Царю и Отечеству» фактически длилась пожизненно.

Исполнение тяжких обязанностей вознаграждалось системой выплат, главную статью которых составлял казачий земельный надел (пай). Размер последнего зависел от воинского чина. В войске Донском рядовому казаку полагались 30 десятин, обер-офицерам — 150-200, штаб-офицерам- 300-400, генералам 1000-1500 десятин (на практике размер колебался). Всем казакам обеспечивалось бесплатное лечение, обучение, преимущество при поступлении на государственную службу, в высшие и средние специальные учебные заведения, при аренде общевойсковых земель, пользовании лугами, реками, озерами, выпасами, рыбной ловлей и т.п.

Форма платы казакам за службу, строившаяся на феодальной, средневековой основе, в условиях быстро развивавшегося капитализма и строительства массовых профессиональных армий с мощным техническим потенциалом стремительно вступала в острое противоречие с тенденцией века, становилась источником бед, валившихся на казаков. Российской общественности, в особенности соседям, с завистью взиравшим на казачье вознаграждение, оно представлялось ничем не оправданной привилегией. Разбираться с истинным положением вещей, взвешивать их на весах Фемиды мало кто хотел.

В первую очередь верхом несправедливости воспринималось казачье землевладение и землепользование. Особенно в густонаселенных казачьих областях- Донской, Кубанской, Терской. Казакам, составлявшим меньшинство населения (на Тереке 20%), принадлежало свыше 80% всей земли. Такое положение объективно служило источником неуклонного обострения межсословны…

А.И.Козлов,                                                                                                                                       И.А. Козлов

«Материал прислал казак из Москвы И.Куренной»

Запись опубликована в рубрике Социология. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий